Встреча выпускников, коробка с письмами, новая встреча. Литературный рассказ. 18+.
Тобиас написал мне семь писем, между мартом и сентябрём того года, когда мне исполнилось четырнадцать, и все семь лежали, нераспечатанные, в обувной коробке на чердаке у моей матери. Я знала это, потому что она вернула их мне в тот вечер, когда я приехала из Берлина навестить её.
«Ты обрадуешься», — сказала она. «Они все ещё запечатаны».
Я не открыла ни одного в тот вечер. Не открыла ни одного и на следующее утро. Но в субботу была встреча выпускников — сорок лет после выпускного, дата была назначена месяцы назад, и я из упрямства и любопытства согласилась — и в пятницу вечером, в номере маленькой гостиницы на Линцергассе, я прочитала их все.
Тобиас не был хорошим писателем писем. Его предложения были короткими и иногда путанными. Но он был честным писателем. Он писал мне то, что не решался сказать, когда мы виделись в классе каждый день, и чем дальше я читала, тем больше понимала, что моя память о нём состояла лишь из малой доли того, что было на самом деле.
«Дорогая Тереза», — начиналось третье письмо, — «я думал о тебе весь день. На географии ты убрала волосы за левое ухо, и этого было достаточно, чтобы разрушить мой день».
Я отложила письмо. Мне было пятьдесят восемь. Я была женщиной, которая живёт в Берлине уже двадцать лет, руководит издательством, плавает три раза в неделю и одиннадцать лет как разведена, и слёзы текли по моим щекам из-за письма, написанного кем-то более сорока лет назад.
В субботу я пошла в отель «Шварцер Адлер». Я сразу увидела Тобиаса. Он был уже не самым молодым, но он стоял спокойнее всех, в дальней комнате, опираясь на окно, с бокалом белого вина в руке. У него было больше морщин и меньше волос, но у него был тот же рот, тот самый рот, который я помнила из далёкого школьного класса и вдруг увидела совсем близко.
«Я прочитала их», — сказала я, подойдя к нему.
«Что?»
«Письма».
Он посмотрел на меня, не моргая, не улыбаясь. Он смотрел на меня, как человек, который стоит в книжном магазине и понимает, что книга, которую он искал годами, всё ещё стоит на полке.
«Какие?»
«Все семь».
Он поставил бокал. Он ничего не сказал. Он взял мою руку и вывел меня из зала, мимо одноклассников, которых я не видела сорок лет, в вестибюль отеля, через вращающуюся дверь, на улицу, в холодный сентябрьский воздух Зальцбурга.
«Где ты остановилась?»
«На Линцергассе».
Мы шли молча. Он не держал мою руку крепко, но и не отпускал. Перед отелем он остановился.
«Тереза. Мне было двадцать восемь, когда я перестал надеяться, что ты их прочитаешь. Мне было сорок пять, когда я перестал надеяться, что увижу тебя снова. Если ты сейчас поднимешься со мной наверх, то не из жалости и не из любопытства».
«Я поднимаюсь наверх не из жалости к тебе».
«Тогда из-за чего?»
Я задумалась. Я думала впервые за несколько часов ясно, полными предложениями, а не в шоке от этих семи писем.
«Потому что за пятьдесят восемь лет никто не писал мне ничего более правдивого, чем ты в своём третьем письме».
Он кивнул. Мы поднялись наверх.
Моя комната была на третьем этаже, старый гостиничный номер с тяжёлой кроватью и лампой, которая светила слишком тепло. Мы не включали яркий свет. Мы раздевались не в какой-то последовательности, а в той, что была почти хореографией — будто мы готовились к этому сорок лет, сами того не зная.
Когда дверь захлопнулась, мы стояли друг напротив друга. Комната была наполнена этим тёплым, золотистым светом, который отбрасывал тени на её щёки. Я чувствовал, как моё сердце колотится о рёбра, дикий, нетерпеливый ритм. Мои руки дрожали, когда я потянулся к ней, и мои пальцы легли ей на бёдра, притягивая ближе. «Тереза», — прошептал я, мой рот у её уха, слова горячим дыханием, от которого её кожа покрылась мурашками. Она пахла солью и мылом, а под этим было что-то более земное, что напоминало мне об осени.
Она не ответила словами. Вместо этого она подняла руки, положила их мне на грудь и медленно сдвинула пиджак с моих плеч. Ткань упала на пол. Потом она взялась за край моей рубашки, стянула её через голову. Мои руки скользнули по её спине, нащупали застёжку платья, маленький металлический вызов. С привычным щелчком она поддалась, и платье соскользнуло с её плеч, упав мягкой волной на ковёр. Она стояла передо мной в простом чёрном бюстгальтере и трусиках, таких тонких, что я мог видеть тёмный контур под ними.
У меня перехватило дыхание. Сорок лет я ждал этого зрелища, и теперь оно было здесь, реальнее любой фантазии. Моя рука скользнула к её бюстгальтеру, расстегнула и эту застёжку, и её груди выпали на свободу, тяжёлые и полные, соски уже твёрдые и напряжённые под моим взглядом. «Боже мой», — тихо простонал я, — «ты ещё красивее, чем в моих воспоминаниях». Мои пальцы скользнули по её коже, рисуя нежные круги вокруг её сосков, которые становились ещё твёрже от каждого прикосновения.
Я наклонился, взял её сосок в рот и начал сосать. Он был одновременно мягким и твёрдым, и когда мой язык провёл по нему, она застонала, тихий, гортанный звук, который ударил прямо мне в член. Моя другая рука скользнула ниже, по её плоскому животу, к тонкой ткани трусиков. Я чувствовал исходящий от неё жар и мягко надавил ладонью. «Ты такая мокрая», — выдохнул я ей в кожу, отодвигая трусики в сторону и позволяя пальцам скользнуть между её влажных губ. Они были гладкими и скользкими, и я чувствовал, как она открывается под моим прикосновением.
«Я хочу чувствовать тебя», — прошептала она хрипло, её голос был грубым от желания. «Я хочу чувствовать твой член внутри себя». Она потянулась к моему ремню, её пальцы дрожали, когда она расстегивала пряжку. Мои штаны упали на пол, и мой твёрдый член встал свободно, налитой и пульсирующий, головка уже влажная от предвкушения. Она сжала его в руке, и шок от прикосновения заставил меня судорожно вздохнуть. «Такой большой», — пробормотала она, — «такой твёрдый». Её большой палец провёл по головке, размазывая прозрачную жидкость, которая выступила там.
Я не мог больше ждать. Я схватил её за бёдра и развернул, прижав лицом вниз к тяжёлой кровати. Она позволила это сделать…
Голоса сообщества
Голосов пока нет — скажите первой, что вас завело.
